Науруз Молчаливый. (Казахские сказки)

Жил когда-то один богатый хан. Множество рабов имел он и крепостных.
На самом краю ханских владений стоял ветхий домишко, где жил старик со старухой. Старик пас ханские табуны, а старуха — гусей.
Велик был табун, с каждым годом все прибавлялось в нем лошадей, и хан давно потерял им счет. Гонит старый пастух коней к водопою утром — длинной вереницей они растянутся, и последний конь только к вечеру воды напьется. Идут кони лавиной, так, что земля дрожит под копытами.
Зимою и летом паслись табуны хана на привольных пастбищах высоко в горах, и от людей кони отвыкли. Так одичали, что никого, кроме старика, не подпускали близко, только его голоса слушались.
Был у старика верный помощник, статный вороной жеребец чистой крови. Высокий, красивый, с тонкою шеей и черной гривой, вожаком он был среди лошадей, и те покорно следовали за ним повсюду. Зорко охранял жеребец табуны, немало волков полегло под его копытами. Одному старику подчинялся норовистый скакун.
И вот однажды вздумалось хану посмотреть своих лошадей. Собрал он знатных уорков и со свитой отправился в горы. Долго пришлось им рыскать по горным тропам, пока добрались до пастбища.
Замер на гребне горы вороной, завидев всадников хана, и, заржав, помчался навстречу. Летит, шевеля ушами, захрапит — остановится, роет копытом мягкую землю и снова скачет, вытянувшись струной.
Подскакал дивный шагди к всадникам ближе и остановился как вкопанный. Долго стоял он, прядая ушами и рассматривая в изумлении конных пришельцев, потом тряхнул гривой и тревожно заржал. Раскатилось по ущелью гулкое эхо. Насторожился табун. Еще постоял немного вороной жеребец, разглядывая приезжих, и снова заржал громче прежнего. А потом рванулся и понесся прочь с быстротою молнии. Кони метнулись за ним, подобно горному урагану, и скрылись из глаз за высокой скалой.
Хан пришел в бешенство. Привык он властвовать над людьми и над животными и не мог снести такого позора.
— Где табунщик?— закричал он гневно.

Звали старого пастуха, искали всюду, но нигде не нашли. Спешились всадники. Успели отдохнуть от долгого
пути, пока возвратился, наконец, табунщик на взмыленном от бега коне.
Вечерело. Рассыпались звезды по небу. Видно, далеко побывал старик. Слез он с седла, как и полагалось, не доезжая
до хана, и подошел смиренно.
— Мой привет дорогим гостям, — сказал он, — добро пожаловать!
— Где твой балаган и где сам ты шляешься, собачий сын?! — распаленный злостью закричал хан.
— Любая тень служит мне балаганом. Я простой табунщик и стою перед тобою, о грозный хан!
— Кто позволил тебе бросить коней и пропадать столько времени? Я велю содрать с тебя кожу!
— Воля твоя, хан!— с достоинством отвечал старик. — Только должен ты казнить меня, если бы с табунами плохое случилось, а ведь целы они и здоровы. Много лет пасу я коней. Множатся твои табуны!
— Не хватало еще, чтоб мой раб погубил лошадей, — сказал хан, остывая. — Еще раз заставишь меня разозлиться — не поблагодаришь аллаха, сгною тебя в подземелье.
— Достойная то будет награда за мою верную службу, — сказал старик спокойно и твердо. — Что делать? — таков обычай князей и ханов.
— Этот негодный утратил разум! — топнул ногою хан. — Схватить немедля его!
Четверо уорков шагнули вперед и взялись за кинжалы. А табунщик отступил на шаг и сказал смело и гордо:
— Послушайся, хан, моего совета — отзови своих воинов в сторону. У людей, что живут всю жизнь под открытым небом, свои обычаи и законы, и горе тому, кто попытается их нарушить. Добром прошу — оставьте меня в покое!
Еще сильнее хан разозлился, глаза его метали молнии.
— Исполняйте приказ — схватите собаку!
Бросились на старика уорки. Тогда, выхватив блестящий меч, уложил он всех четверых у ног изумленного хана.
Вся свита взялась за оружие. А старик стал за дубовое дерево. Застучали стрелы по твердой коре, зазвенели о кольчугу табунщика. Пока уорки снова нацелили самострелы, еще троих обезглавил пастух. Вытер меч об траву и крикнул:
— Не трать, хан, людей понапрасну, лучше оставь меня здесь в покое! Если хоть одна душа еще выстрелит, никто не уйдет живым из ущелья. Смотри, хан: ослушаешься — пожалеешь! С этого дня ищи себе другого табунщика!
Сказал так, вышел из-за дерева и пошел к своему коню, не оглядываясь. Смолк уже цокот копыт по каменистой дороге, а хан и его воины все стояли молча. Не решились они преследовать храброго пастуха.
Приставил хан к лошадям других табунщиков, более услужливых и покорных. Только с тех пор стали ханские кони легкой добычей для дерзких конокрадов-разбойников. Много было новых табунщиков, но не могли они уберечь лошадей.
Прошло малое время и не досчитался хан половины своих коней.
А старик, прежний пастух, снова объявился в горах. Стал он смелым абреком, грозою для ханов и князей того государства. Ни один властитель не смел выезжать на дикие тропы без конной свиты.
И вот напали однажды на табуны хана семь великанов-братьев. Средь белого дня угнали они лучших лошадей хана и других жителей. Все, кто мог держать в руках лук и стрелы, бросились за ними в погоню, но не настигли. Горе и нужда посетили село: как горцу жить без коня? На следующее утро проснулись люди от грозного гула. Дрожала земля от топота многих сотен коней. То старик-абрек один справился с семью великанами и гнал табуны обратно.
Понял хан, что ошибся. Опасно иметь такого врага. Лучше покончить миром. Послал он к старику своего человека: «Хан прощает тебя и сделает тебя дворянином, если дашь слово, что станешь служить ему честно!» — сказал тот седому абреку. Ответил на это старик:
— Не я перед ним провинился, а он виновен передо мною. Его долг просить о прощении. А дворянского звания мне не надо, об уорках говорят люди: «Дворянин и собака — одно и то же». Однако, если хан хочет мириться, я согласен опять быть у него табунщиком!
Так и вернулся старик к табунам. Скоро облетела слава о нем весь свет: помогал он тем, кого притесняли князья и ханы, защищал от обид и несправедливости. Любили его бедные люди. Мириться с непокорным абреком хан замыслил только из хитрости и не переставал думать, как избавиться от него. Не раз приглашал надменный повелитель старика на свои пиры, чтобы обмануть, но не поддавался на уговоры пастух и отвечал: «Что делать бедняку на твоих пирах? Не место мне там. Не зови, хан».
* * *
У старика-табунщика и его старухи рос сын, которого звали Науруз Молчаливый. Часто бродил юноша по селу молча. Подойдет к людям, послушает, о чем говорят они, и опять отойдет, ничего не сказав.
Все считали, что помутился у него разум, и говорили: «Плохой сын у хорошего отца вырос». Заболел однажды отец Науруза и понял, что пришел конец его жизни. Позвал к себе сына и сказал ему перед смертью:
— Сын мой! Настал час, и покидаю я этот мир. Хочу открыть тебе свое сердце. Слушай! Одному мне только по душе твое поведение, знаю — не такой ты, как думают люди, и мужества своего ты еще никому не открыл. А на нашей земле издавна так повелось, что если родится человек отважный и мужественный, то князья и ханы становятся ему врагами. О силе твоей и смелости давно мне известно. Помню, ты приносил мне поесть и задушил по дороге голыми руками медведя. Понял я тогда, что на большие дела достанет силы твоей и храбрости. Слушай же мое последнее слово! Будь верен простому народу, не верь богатым и знатным, не давай обмануть себя речами льстивыми и неблагородными! Это завет мой тебе. И еще прошу — охраняй после моей кончины мою могилу три ночи. Это будет тебе испытанием. Выдержишь — ждет тебя большая награда!
Замолчал старик и скончался.
Днем похоронили его по стародавним обычаям, а вечером взял Науруз самострел и пошел на кладбище, считая по дороге звезды. Укрылся он возле могилы отца и стал ждать.
В глухую полночь явился страшный всадник на сером коне. То взмывал он кверху, к нахмуренным тучам, то опускался со звоном на землю. Конь дышал пламенем, и горела трава вокруг от огневого храпа. А во лбу у всадника сверкал один-единственный глаз.
Захрапел, тряся удилами, чудный конь у могилы, и сказал пришелец громовым голосом:
— Поквитаемся мы с тобой теперь, зловредный старик. Не мог одолеть я тебя при жизни — ныне потанцую над твоим прахом!
И поднялся во весь рост над могильным холмом разгневанный Науруз.
— Не умерла со смертью отца та сила, что тебе не давала покою. Завещал он мне встретить тебя, одноглазый! Найдешь свою гибель у этой могилы!
— A-а, Науруз Молчаливый!— захохотал всадник так, что дрогнули древние горы. — Воображаешь себя мужчиной? Хорошо же. Если не справился я с твоим стариком, то тебя раздавлю, как сонную муху.
— Не болтай лишнего, одноглазый: недостойно то воина! Решай лучше, как будем биться!
Опять захохотал великан.
— Стоит ли ради тебя за оружие браться?! Давай так померимся силою!
Вышел вперед Науруз, и схватились они. Поднял великан юношу и воткнул в землю, — устоял Науруз на ногах. Тогда поднял Науруз великана и сразмаху вогнал его выше коленей.
Собрался одноглазый с силами и второй раз швырнул юношу: ушли ноги молодого храбреца вглубь по щиколотки. Отряхнул Науруз пыль со своих ноговиц и, снова подняв великана, ударил о твердую спину горы. Но пояс завяз одноглазый, еле выкарабкался. Призвал на помощь всю свою мощь и вбил Науруза в землю до самых колен. Усмехнулся Науруз Молчаливей и в третий раз грохнул вниз великана: одна голова одноглазого торчать осталась в зеленой траве. Достал победитель меч из ножен, чтоб отрубить ненавистную голову.
Сказал тогда великан:
Ты одолел! Но исполни великодушно одну мою просьбу: хочу я наградить тебя за беспримерное мужество. Как отрубишь мне голову с плеч, достань мои кишки и обвяжи себя ими — никакая стрела тогда не возьмет.
— Будь по-твоему, — сказал Науруз. — Вспорю я тебе живот, а с кишками сам найду, как управиться.
Отрубил юноша одноглазому голову, вынул из него кишки и зашвырнул на дубовое дерево. Впились они в морщины коры и перерезали старое дерево на много кусков.
Заржал вдруг и заговорил человеческим голосом огненный шагди иныжа:
— Благодарю, Науруз! Благодарю за то, что избавил ты меня от злого хозяина. Выдерни поскорей из моего хвоста тонкий волос и положи к себе в газыри. Когда понадоблюсь, нагреешь его на огне — я мигом предстану перед тобой.
Послушался Науруз коня: выдернул черный волос и положил в газыри. Потом набросил скакуну повод на шею и сказал тихо:
— Позову, если будет нужда в добром коне! Скачи пока, куда пожелаешь!
…На вторую ночь снова отправился Молчаливый охранять отцовский могильник. В полночь явился всадник еще страшнее, на коне вороной масти. Науруз расправился с ним так же, как с первым, потом вырвал волос из конского хвоста и отпустил вороного.
На третью ночь явился наездник страшнее страшного, на гнедом коне. И с ним Науруз посчитался. Вырвал у гнедого из хвоста волос и отпустил в горы.
* * *
У хана, которому служил пастух, отец Науруза, было три дочери. Старшие две перезрели в девах, а младшая выросла, как юный цветок на горных лугах. Никак не мог чванливый хан подыскать дочерям достойных женихов. Младшая была еще молода, а старшим только и оставалось, что бранить неугомонное время, которое старило их все больше, да мечтать о замужестве.
Каждое утро младшая дочь любила выходить на балкон любоваться рассветом, смотреть, как зарею сменяется ночь, как просыпаются цветы и травы, облитые золотыми каплями солнца.
Стояла она однажды так на балконе и вдруг увидала вдалеке чудесного всадника. То взмывал к облакам его дивный конь, то камнем срывался оттуда на землю, как крылатый альп нартов. Из ноздрей и рта скакуна вырывалось горячее пламя и дымилась трава у обочин дороги.
Как зачарованная смотрела на него прекрасная дочь хана. А всадник исчез за горой и больше не появлялся.
Вскоре вышел из-за горы какой-то человек, очень бедно одетый. Проводила его красавица взглядом и увидела, что зашел он в дом пастуха, который пас голоногих гусей у ее отца. Сколько ни глядела еще она в ту сторону — не повторялось видение. Простояла она до тех пор на балконе, пока крестьяне не стали на поля собираться, и ушла к себе в башню.
С тех пор часто любовалась красавица легкокрылым наездником. То на вороной, как смоль, лошади, то на дымчато-серой, то на гнедой, как зарево, мелькал он над седыми вершинами. И каждый раз исчезал за горой, а потом выходил оттуда человек в рубище и скрывался в домике на краю селения.
Подумала прекрасная девушка:
«Уж не полоумный ли это, что остался в семье умершего абрека-табунщика? Он простой человек из народа, а старцы говорят, что из народа выходят сильные и разумные люди!»
Ещё пристальнее стала она следить за обоими: за сверкающим всадником и человеком в лохмотьях, что выходил из-за горы и жил в маленьком домике. Мастерица она была и, примерив на глаз, сшила ему одежду.
Отправились в один летний день дочери хана в огород поливать грядки. Подошел в это время Науруз к островерхому забору и попросил дать ему немного луку. Посмеялись над бедняком заносчивые старшие дочери хана и забросали Молчаливого комками земли.
На другой день, придя в огород, увидели сестры, что вытоптан он весь копытами. Долго они гадали, как могла лошадь перескочить высокий забор, но так и не додумались ни до чего. А младшая еще больше укрепилась в своем решении, что только тот неизвестный всадник мог сделать такое… только — Науруз Молчаливый.
Напомнила она старшим, что всем троим им пора выходить замуж.
— Как осмелимся мы сказать об этом отцу нашему, великому хану?— спросили они.
Научила их младшая сестра.
Отправили они хану три больших дыни: старшая — совсем гнилую, средняя — переспевшую, а младшая — крепкую и свежую, которая ароматом сразу наполнила покои дворца.
— Что за чудо они прислали? Зачем мне эта гнилушка?
С ума они посходили? Или вздумали посмеяться?
Выступил один из советчиков хана, убеленный сединами старец:
— Не спеши гневаться, хан. Неспроста прислали тебе дочери эти дыни. Собери своих мудрецов и пусть разгадают они, что значит такой подарок.
Послушался хан совета. Собрал мудрецов и спросил, как понимать приношение.
— Твои дочери правы, о грозный хан, — ответили мудрейшие, — а ты виноват. Засиделась в девах твоя старшая дочь, прошло ее время, как у этой гнилой дыни. Средняя — тоже: и ее дыня наполовину гнилая. Только красавица твоя младшая еще молода и прекрасна, но и ей пора подыскать себе мужа.
Опустил голову хан.
— Ваша правда! Я виноват! Пора подумать, как выдать дочерей замуж. Что теперь вы мне посоветуете?
Пошептались между собой старики и сказали:
— Пусть каждая из сестер сошьет одежду для своего избранника. Потом мы найдем женихов по готовому одеянию.
Так и поступил хан, как сказали ему мудрецы. Сшили сестры мужскую одежду, а хан собрал во дворе всех джигитов, что были ему подвластны. Стали мерять на них одежду и нашли женихов для старших дочерей хана. Они оказались владетельными князьями. Только платье, что смастерила младшая, никому не пришлось впору: на любом молодце висело мешком.
— Кто остался? Кто еще не померял?
— Никто не остался. У всех на плечах побывала одежда, — отвечала толпа.
Но одежду не мерял еще один человек. То был полоумный, как называли его на селе, — Науруз Молчаливый. Но дочь хана разве пойдет за такого? Стоит ли мерить? Может, ошиблась красавица и сшила платье на глаз непомерно большое?
Сказали о Наурузе хану. Решили спросить и его младшую дочь. Она отвечала:
— Нет, не ошиблась, я сшила по росту. Не моя вина, что вы его отыскать не сумели. А выйду я за того, кому сшитое мною платье по плечу будет.
Еще и еще раз искали, но, кроме Молчаливого, никого не нашли. Делать нечего — послали за ним.
— Что-то несуразное вы плетете! — ответил юноша, — разве достоин я дочери хана? Не смейтесь лучше над таким бедняком, как я.
Не стали слушать его посланцы хана, приволокли на широкий двор перед ханским дворцом.
Усмехнулся Науруз и одел платье. Чуть треснули швы на плечах, но выдержали. Одежда оказалась на него сшитой.
Вышел хан из себя:
Я думал, что вырастил младшую дочь умнее других,
а она оказалась глупой и недостойной! Отныне я знать ее не хочу. Бросьте ее в дом этого оборванца и пусть не показывается мне на глаза!
Отвезли стражники юную красавицу в дом пастуха и оставили там. Науруз тоже сделал вид, что недоволен случившимся:
— Какой из меня зять для высокородного хана? И какая жена будет из его избалованной дочери?!
Однако ничего не поделаешь — сам хан так повелел.
Сыграли роскошную свадьбу для старших сестер и зажили они со своими князьями.
А Науруз остался таким, как был: никто с полоумным, как и прежде, не разговаривал и обходили люди его дом стороной. Бродил Молчаливый по селу один. Пуще прежнего издевались над ним уорки, кричали при его появлении: «Знаменитый зять хана идет!» Простые люди покачивали головами: «Если ум короток, то не поможет и счастье».
И усомнилась ханская дочь: «Неужели я так непоправимо ошиблась? Что, если Науруз совсем не тот удивительный всадник? Что делать мне тогда, горемычной?»
С тех пор как вышла красавица замуж, ни разу не видела она чудесного всадника. Поначалу не теряла надежды: а вдруг откроется еще ее неразговорчивый муж и станет таким, каким она его в мечтах своих видела. Безропотно несла тонко- станная жена Науруза все лишения и невзгоды, но с каждым днем все теряла надежду и стала оплакивать свою горькую долю.
Не обращал внимания Молчаливый на ее слезы.
— Ты сама виновата, — укорял он жену. — Ступай, откуда пришла: мы с тобою — не пара.
Иногда в маленький домик приходила кормилица ханской дочери, приносила немного еды с дворцовой кухни. Ее присылала жена неумолимого хана, который по-прежнему ничего не хотел знать о дочери. Мать жалела младшую дочь, но ничего не могла поделать: сердце владыки ханства было подобно камню.
* * *
Много ли, мало ли времени так пролетело, но однажды напало на ханство многочисленное племя врагов и стало опустошать горные села. Хан собрал свое войско и преградил пришельцам дорогу в долину. Но не устояли воины хана и дрогнули, оставляя на лугу убитых и раненых.
Тревога поселилась в аулах: со страхом ждали люди грозных врагов. Остались по домам одни старики и дети: все, кто мог держать оружие, ушли на войну. Науруз тоже сидел себе дома. Теперь над ним уже никто не смеялся, — все проклинали за трусость:
— Честные люди бьются насмерть, защищая землю отцов, — говорили ему. — Один ты отсиживаешься у теплого очага, ты оскорбил память своего храброго отца-табунщика!
Прибежала и кормилица жены Молчаливого, стала корить его, причитая:
— Эх, несчастный бедняк! Лучше бы ты провалился сквозь землю! Возненавидят тебя добрые люди! Хоть вид покажи, что хотел бы и ты постоять за свободу! Много пользы ты не принес бы, но одним защитником больше бы стало! Позоришь ты свою жену черноокую, которая одного тебя из всех выбрала и отличила!
А Науруз сидит у огня и слушает молча.
Долго еще жена и кормилица стыдили его. Жена зарыдала, заплакала и старушка-кормилица. Тогда Молчаливый поднялся.
— Хорошо. Будь по-вашему. Не то что на войну, а в драконову пасть я пойду, лишь бы не слышать ваших попреков и слёз! Но как же мне ехать, если не умею я даже коня
оседлать
— Мы оседлаем тебе коня, — сказали жена и кормилица.
Была у Науруза одна невозможная кляча и потрепанное седло. Взял он самострел и саблю, кое-как натянул на себя кольчугу отца и сел на лошадь не как все люди, а задом наперед.
Поехал горе-наездник по пыльной дороге, а сзади него белая полоса потянулась: сыплются из седельной подушки перья и пух.
На заборах и крышах домов сидели женщины и дети селения и смотрели в ту сторону, где шел бой, с надеждой и страхом. Увидели они Науруза, позабыли вмиг про опасность и начали громко смеяться:
— Смотрите, смотрите! Молчаливый на войну снарядился! Пропало теперь вражье войско! Разгонит его отважный седок, что задом наперед на лошади ездит!
— Бедняга! На горе всем ты родился! — говорили другие.
Молча выехал Науруз из села, скрылся в балке и спутал
передние ноги кляче. Развел огонь, достал из газырей волосок серого скакуна и нагрел его на огне. И легла от облаков на землю тяжелая тень: то летел послушный скакун, то взмывая в поднебесье, то касаясь земли копытами. Свистело пламя из его рта и ноздрей, и клонилась обгорелая трава к дороге. Снял Науруз лохмотья, облачился в дорогую одежду, притороченную к седлу серого, а лохмотья свои запрятал в дупло. Сел Молчаливый на чудесного скакуна, разгорячил его тремя ударами шелковой плети и ринулся сквозь облака навстречу сражению.
Когда опустился ветер-конь над широкой, политой кровью долиной, прекратили битву изумленные воины: никогда до тех пор не приходилось видеть им подобного всадника.
И ропот прошел по толпе чужеземных пришельцев: «Что за невиданный витязь? Чью сторону примет он в горячем бою?»
А Науруз, как камень, пущенный из пращи, врезался в войско врагов, и началась великая сеча. Направо поскачет, гремя мечом, — рубит чужих воинов без пощады, налево поскачет — и там рубит с прежнею силой, со стонами валятся злые пришельцы на каменистое дно ущелья. Не успеют враги опомниться, а Науруз уже в другом месте, — кружит над головами, как зимняя вьюга. Давит Серый громовыми копытами столько же, сколько разит карающий меч Молчаливого. Не выдержали и к вечеру отступили поспешно ряды иноземцев.
Погладил Науруз боевого коня и шагом тронул его домой. А хан выехал со свитою к нему навстречу, чтоб поблагодарить отважного витязя. Никто из свиты не узнал Науруза в блестящих доспехах. Хан посчитал своим долгом пригласить во дворец избавителя, но Науруз отказался:
— Не ради тебя, хан, я взял на себя боевые труды, а ради простого люда, который страдает от горя, — сказал Молчаливый.
Скрыл хан досаду, достал из кармана шелковый свой платок и протянул Наурузу.
— Видно, натрудил ты, храбрец, рукоятью меча ладонь и обагрилась она твоею кровью. Перевяжи вот этим…
Взял Науруз шелковый платок хана и, ничего не сказав, скрылся за облаками.
На второй день, едва уползли предрассветные тени, снова появился над долиною сказочный всадник, но теперь уже на черном, как смоль, коне. Еще мужественнее разил он врагов, а к вечеру исчез так же быстро, как появился.
На третий день всадник примчался на гнедом скакуне и обратил в бегство последних врагов, которые уцелели. Так и кончилась страшная битва.
Каждый раз в сумерки хан встречал Науруза и смиренно просил пожаловать к нему в гости, но трижды отклонял Молчаливый его приглашенья и только от шелковых платков, что дарил ему хан, не отказывался. За три дня три шелковых платка подарил Молчаливому хан.
Возвращаясь по вечерам с войны, спускался Науруз в балку, где стояла его костлявая кляча, доставал из дупла нищенскую одежду и переодевался. А сверкающие, как жар, доспехи, в которых рубился, привязывал к седлу легкокрылых коней и отпускал их в горы. В родное село приезжал он таким же, как прежде: кое-как висело на нем отцовское снаряжение, из седельной подушки порошило перьями на дорогу и сидел он на своей кляче задом наперед, а не как все добрые люди. Хохот гремел по селу, когда ехал домой Молчаливый.
— Смотрите, смотрите, о люди! Едет знаменитый воитель! Уж не он ли сегодня разогнал последних врагов?
— Проспал молодец где-то у теплого камня, а теперь несет его кляча домой, как ни в чем не бывало! — смеялись над ним.
Торжественно возвращалось во дворец ханское войско. Горделиво сидели на своих конях владетельные князья, будто это и в самом деле они совершили беспримерные подвиги. Родичи и слуги слагали о них тут же песни и распевали их под звуки пшины. Больше всех славили обоих зятьев хана. А те держали себя еще высокомернее прежнего.
Большущий пир закатил хан в честь победы. Сам сидел он на почетном месте, рядом с ним — заносчивые зятья.
Пришел и Науруз поглядеть на дворцовое торжество, но посмеялись над ним и прогнали.
Снова время потекло незаметно. Заболел старый хан и захотелось ему отведать оленьего мяса и молока быстроногой лани.
— Избавился бы я от злого недуга, если б принесли мне оленьего мяса и ланьего молока, — твердил он, лежа в постели.
Самые искусные охотники хана пошли по лесам за добычей. Отправились и оба высокородных зятя. Все село только и говорило об этом.
Прибежала опять старушка-кормилица к Наурузу и стала его корить за безделье:
— Эх, несчастный, лентяй, непутевый! Хоть бы сделал вид, что и ты стараешься для больного тестя! Может, какой толк и вышел бы! Ступай куда-нибудь в чащу, — вдруг и привалит полоумному счастье!
Долго они его вместе с женой уговаривали. Лила молодая жена Молчаливого слезы и судьбу проклинала. Наконец Науруз согласился. Оседлали коня ему обе женщины.
Едет он задом наперед на своей худородной кляче, пух и перья летят из седельной подушки, висит кое-как на плечах отцовское снаряжение. Смехом и шутками провожало его все село.
Добрался Науруз до большого леса и занялся своим делом: повалил кучу столетних дубов и сложил из бревен загон. Потом развел костер, достал из газырей все три конских волоса и нагрел на огне. Мигом явились, дыша огнем, чудесные кони, — серый, гнедой и вороной. Выгнали они из лесу стадо оленей, стадо кабанов и лосей и загнали в загон. Закрыл Науруз деревьями вход и смастерил себе из веток шалаш. Потом зашвырнул в гнилое дупло нищенские лохмотья, переоделся в дорогие одежды и стал есть оленье мясо, запивая молоком лани. Сидит себе и пьет, и ест, не зная тревоги. Тонконогие кони роют вокруг землю копытами, вьются по зеленой поляне.
Долго гонялись за дичью заветной зятья хана, но ничего не поймали. С помощью своих крепостных выгнали из лесу несколько лосей, спутали, но и у тех от испуга молоко пропало.
Брели они, уставшие, по лесу и натолкнулись на шалаш и загон Науруза. Смотрят: множество статных оленей в загоне, лоси и кабаны, а охраняет их только один человек. «Что за дивный лесной владетель? — изумились они. — Может, бог или царь лесных духов? Как сумел он согнать столько оленей?»
Подошли они поближе и попросили:
— Подари нам или продай, неизвестный, оленьего мяса и молока лани!
— Возьмите. Поймайте и надоите, сколько душа пожелает, а мне не жалко! — отвечал Науруз.
Но не только убить оленя, чтоб получить мясо, но даже поймать не сумели князья ни одной лани в широком загоне.
Вернулись к шалашу Науруза и снова стали просить. Сказал
он им:
— Дам я вам молока и мяса, если позволите поставить вам на спинах тавро моим кольцом.
Молили князья, молили не унижать их достоинства, но Науруз был непреклонен. Тогда отошли князья в сторону посоветоваться.
— Раз сумел он собрать столько оленей и лосей, то силою тут ничего не поделаешь. Разрешим-ка мы лучше ему поставить тавро, — ведь нашего позора никто не увидит!
Так они говорили, чтоб успокоить свою нечистую совесть. А Молчаливый тем временем подоил лань, подоил свинью дикую и налил молоко в разные бурдюки. Когда вернулись зятья хана и заявили о своем согласии, нагрел-раскалил Науруз свое кольцо на огне и, обнажив князьям спины, поставил им каленое тавро на лопатках. Вместо ланьего дал он им молока свиного, вместо оленьего мяса — свинину.
Возвратились чванливые князья во дворец и объявили во всеуслышанье, что добыли заветное молоко и мясо для хана. Попробовал хан и покачал головой:
— Такого оленьего мяса никогда не ел, такого ланьего молока никогда не пил! Не пойму что-то!
Не поправился хан от подарка князей.
А Науруз еще надоил несколько бурдюков молока у быстроногих ланей, приготовил несколько туш оленьего мяса, привязал все это на спины двум коням, сам сел на серого, выпустил все стада из загона и поехал в село прямою дорогой.
Издали заметили люди диковинного всадника. Серебром, золотом и драгоценными камнями сияло его одеяние, сидел он на огнедышащем сером коне и за собой вел еще двух удивительных скакунов, нагруженных оленьим мясом и бурдюками. И не поймешь, какой из коней красивее: вороной, гнедой или серый.
Проехал всадник в дом Молчаливого.
Диву дались люди вокруг. Кто бы такой мог приехать? Может, кто из старых друзей отца Науруза? Многие знали мужественного
старика, когда был он абреком в горах. Может, кто про него вспомнил и приехал к полоумному сыну? Но ведь тот, кто знавал отца, если увидит сына, то опечалится!
Так говорили простые люди, заглядывая во двор к Наурузу.
Переступил Молчаливый порог своего дома, будто ничего особенного не случилось.
Как увидела его молодая жена, слезы радости потекли из ее прекрасных глаз: узнала она дивных скакунов, которых видела прежде с балкона своей девичьей башни.
Снял Науруз бурдюки с молоком, снял сумки с мясом и передал красавице:
— Отнеси их отцу. Вскипяти молоко, свари мясо, положи все на блюдо и накрой вот этими платками! — И протянул ей Науруз три шелковых платка, подаренных ханом.
Сделала она все так, как велел Молчаливый, и отправила блюдо к отцу во дворец. Узнал хан свои платки с первого взгляда. Забыв про болезнь, поднялся старый с постели и спросил:
— Откуда принесли это?
— Твой зять Науруз прислал, — отвечали слуги.
— Значит, до сих пор не смог я узнать достойного зятя!
Попробовал хан молока и мяса и сказал:
— Это настоящее молоко лани, это настоящее оленье мясо и принесли его честные руки!
Поел хан, попил и поправился. Вскочил, облачился в свои одежды, собрал мудрейших советников и спросил их:
— Как лучше помириться мне с зятем?
— Нелегкое дело задумал ты, хан, — отвечали они. — Нельзя угадать, какое мужественное сердце бьется в груди у человека из простого народа. Вот и ошибся ты в Наурузе: немало зла и обиды причинил достойному человеку! Пошли ты к нему с поклоном старейших и пусть позовут его к тебе добром и миром!
Послал хан людей к Наурузу. Отказался от приглашения Молчаливый.

— Не нужен мне хан, и ему до меня нет дела!
Много раз посылал к нему хан людей с приглашением. И сказал в конце концов Науруз:
— Приеду. Но пусть хан пообещает ИСПОЛНИТЬ одну мою просьбу!
Передали посланцы эти слова повелителю.
— Готов я исполнить не только одну, но все его просьбы! — отвечал хан.
Тогда пришел Науруз во дворец.
Льстиво и угодливо встретил хан зятя, прославляя доблесть его и силу на все лады! Распорядился хан готовить неслыханно роскошный пир, но остановил его Молчаливый и напомнил ему об условии.
— Я готов твое желание выполнить! — сказал хан.
— Потерял я, великий хан, двух крепостных, — сказал Науруз, — стоит моя печать у них на лопатках. Разреши мне твоих людей осмотреть — не найду ли пропажу!
— Невелика услуга, и исполнить твою просьбу нетрудно, — ответил хан и велел созвать всех своих подданных.
Огромная толпа собралась во дворе и стали стражники хана впускать людей по одному, по два, проверяя лопатки у каждого. А ханские зятья гордо восседали на высоких балконах, уверенные, что никто не решится поднять на них руку.
Всех пропустили через ворота, но людей с выжженной на лопатке меткою не нашли. Остались неосмотренными только спесивые зятья хана.
— Твоих крепостных не оказалось среди ханской челяди, — сказали Наурузу. — Остались только князья, но кто станет сомневаться, что не были они никогда твоими рабами.
Так ответил Науруз Молчаливый:
— Что крепостной, что князь — для меня все одинаковы.
Раз обещал хан — пусть исполняет, все должны обнажить свои спины.
Передали хану эти слова.
— Пусть так и будет, — решил хан. — Осмотрите князей, от того с ними ничего не случится.

Бледные и дрожащие сползли с балконов своих трусливые зятья. Идут—озираются. Когда открыли они лопатки — крик изумления по толпе пронесся: темнели на белых изнеженных спинах красные рубцы — стояло тавро Науруза на княжеском теле.
— Вот мои крепостные. Возьму я их, когда понадобится, — сказал Науруз и, отказавшись принять участие в пире, ушел из дворца.
А хан снова собрал мудрецов и решили они на большом совете:
— Науруз силен и опасен. Раз поднял руку он на князей, то доберется и до великого хана. Нельзя оставлять в живых такого, как он: надо немедля от него избавиться!
Но люди той страны поняли, что горой стоит за них мужественный и скромный Науруз Молчаливый, передали они ему коварные замыслы хана. Собрал он жителей, напал на дворец и разогнал всех его обитателей: одни в битве погибли, другие удрали в чужие края. Пока жив был Науруз, не решались они вернуться обратно.
Прожил Науруз Молчаливый, уважаемый всеми, до глубокой-глубокой старости все в том же домике на самом краю села. Там он и сейчас стоит.

Записал Керашев Т.

0